Запах и звуки; остальное - рябь, прыгающие
чёрно-белые осколки и извивающиеся, словно в
агонии, мутные прозрачные червячки. Их,
разумеется, нет в действительности: это лишь свет,
тень и сверлящая боль, вызванная изменением
внутричерепного давления в низко опущенной
голове... Но на самом деле нет и этого - только
запах и звуки. Звуков много: шелест, скрип, стук,
хруст, вой (это ветер), и отдалённое невнятное
стучание музыки неопределённого стиля, , льющейся
откуда-то сверху... но не с неба. А запах один -
сильный, стойкий, упорный, яростно вгрызающийся в
ноздри и пробивающий себе путь в мозг, который
отвечает конвульсивным сокращением мышц лица и
судорогой мышц рук. Этот запах трудно
идентифицировать, но если знать наверняка, то
сразу становится ясно, что иного источника быть не
может. Запах гниющих отходов. Ветер - вой ветра и,
как следствие, треск, шелест, скрип, шепот...
лёгкий, почти воздушный стук дна пластиковой
бутылки о землю и гулкий, чёткий - о консервные
банки и комья извести.
Ветер. Ветер забрасывает волосы в лицо. Волосы
грязные. Спутанные. Когда-то были светлые, но
теперь они мышино-серые. И с проседью, особенно на
висках - там они совсем белые. Надо бы убрать их,
но руки не могут, руки заняты, эти жёсткие,
шершавые, исцарапанные руки с синими извилистыми
буграми вен, похожими на топографическое
изображение реки на старой, пожелтевшей рябой
карте. Карта - это кожа на руках, сухая и туго
натянутая, как пластик на барабан. На карте есть
пять лиловых пятен с неровной чёрной каймой с
одной стороны. То есть на правой карте их пять, а
на левой всего два. Потому что на левой руке у
трёх пальцев не хватает первой фаланги. Это -
руки. Они дрожат. В них уже побывало множество
никому не нужных вещей: битые банки, рваные
шуршащие пакеты, обрывки газет, грязное тряпьё,
остатки какой-то пищи, происхождение которой
установить уже невозможно и которой побрезговали
даже собаки. По ноге прошмыгнула крыса - ленивая и
толстая, с лоснящимся от грязи мехом и длиннющим
чёрным хвостом, хлестнувшим по ноге в том месте,
где между носком и брючиной есть участок голой
кожи. Уже не в первый раз. Не отвлекаться. В руке
снова что-то липкое, мокрое, расползающееся в
пальцах, но что это - непонятно, потому что перед
глазами бурая рябь, преломляющаяся в каплях слёз,
застывших на слипшихся ресницах, и превращающаяся
в буйные красные пятна, напоминающие беспорядочное
мелькание юбок пьяных мулаток на карнавале в
Рио... А в ушах - свист, вой, стук, шелест... И
запах. Запах.
* * *
Мелькание огней. Зелёные, синие, красные, а в
точках наложения - белые. Звуки - стук, ритм, бой,
крик, стон, музыка. Похоже, что музыка. Запахов
нет, потому что воздух стал потом. Потом сотен
тел, содрогающихся в темноте под фейерверком
разноцветных вспышек. Зал под углом - чёткий угол
в 43 градуса и несколько маленьких мерзких секунд.
Топот сотен ног в противоположном углу - в
ритм: раз-два-три-четыре, раз-два... Где-то голоса
- чьи? В крови бурно циркулирует
экстези6бысторо,быстро, ещё быстрее...
Глаза. Огромные, с томной поволокой. Их цвет
меняется в зависимости от цвета отражающейся в них
вспышки. Грудь - большая, высокая, сочная, туго
обтянутая блузкой Руки - жаркие, мокрые,
трясущиеся. Всё это зовётся Синтия и жаждет быть
отданным. Жгучее слияние двух тел. Незачем тратить
время на поцелуи. Разве что один - лёгкое
соприкосновение языками - вместо Здравствуй. Её
хрип:
- О!.. Я так... так давно!.. мечтала...
Звуки вдруг становятся чёткими. Бас гулко
колотит в барабанные перепонки.
Ещё одни глаза. Другие. Другие руки и груди.
Потом третьи. Четвёртые. Десятые. Всегда другие,
но неизменно влажные и шепчущие:
- Я всегда... хотела... с тобой... всегда!..
О, спасибо!!! За то... что я... что ты...
Потом звуки исчезают, а с ними и вспышки -
меркнут, тают, как падающие звёзды. Остаётся
только запах, божественный запах глубоко
въевшегося в стены пота, смешенного с
дезодорантом. И экстаз. И ещё чувство (да-да,
сложно себе представить, но это и в самом деле
чувство) - не только в тот момент, но и до, и
после:Это всё для меня. Это всё для меня.
* * *
Эти люди такие разные. Один - молодой,
сильный, привлекательный, самоуверенный и
необыкновенно популярный у женщин - в просторном
зале ночной дискотеки. Другой - разбитый,
сломленный, грязный морально и ещё больше
физически и в той же пропорции морально и
физически уничтоженный - в центре растекающейся на
многие мили вокруг главной городской мусорной
свалки. Именно в такой последовательности
хронологически, но так, как изложено - по силе и
живости ощущений. Потому что первый - это
настоящее, а второй - прошлое. Очень, очень
далёкое Потому что оба они - это один и тот же
человек. Я.
Только на собственном опыте можно постичь всю
наполненность и глубинный смысл слова деградация.
Но не могу сказать, что это знание приносит
удовлетворение. Поговорка Меньше знаешь - крепче
спишь ещё никогда не была так верна. Но я знаю, и
должен с этим жить. Пусть и недолго, но должен.
Эта свалка со всеми её звуками и запахами и
без малейших реальных визуальных образов - моё
настоящее. И прошлое. И будущее. Она - это я. Так
мне теперь кажется. Но, закрывая глаза под
тяжестью давящих на веки солёных капель, я
вспоминаю, что так было не всегда. Мои руки не
всегда проваливались по локоть в вязкое гниющее
дерьмо, по ногам не всегда шастали крысы, не
всегда рубашка липла к спине от холодного пота, не
всегда волосы были мышино-серыми с проседью... и
на трёх пальцах моей левоё руки не всегда не
хватало первой фаланги.
Я не всегда был Бобби.
Когда-то я был Бертом. А ещё раньше - очень,
очень давно - Робертом.
Но она , - о, она всегда была Маргаритой. Даже
когда я звал её иначе.
Мне нельзя отвлекаться... Нет времени. Надо
искать, искать, искать! Но что мешает - нет, что
может запретить мне вынырнуть (о нет, не
физически, лишь в мыслях) из смердящего болота
свалки и вернуться в огненный зал плотских
наслаждений - и дальше, шаг за шагом, увязая всё
глубже и глубже в гниющих отходах, вернуться туда,
где я нахожусь и откуда больше некуда падать?..
Стук пластики о металл. Хриплый вздох:Я всегда
хотела... А между ними - она.
* * *
Её звали Мэгги. Все её так звали - от её
родителей и друзей до почтальона. Когда при первой
встрече я осведомился о её имени, она подняла
тёмные ресницы и тихо сказала:
- Мэгги.
Меня тогда звали Робертом; я сообщил ей об
этом, и её ресницы снова опустились. Это было чуть
ли не основным, что привлекло к ней моё внимание:
огненно0рыжие волосы, стально-серые глаза и - надо
же, густые, чёрные как смоль ресницы. Косметикой
она не пользовалась, и потому казалась мне почти
голой. Насчёт её фигуры я иллюзий не питал: даже
под пуританским сиреневым платьицем, которое
болталось на ней и совершенно ей не шло, было
видно, что рельефы её плоти не слишком отличаются
от рельефа скамейки в спортзале. Её матушка была
баптисткой, а посему считала юбку выше щиколотки
преступлением похлеще содомского греха, но там и в
самом деле нечего было показывать. Вот такой была
Мэгги. Моя Мэгги.
Я женился на ней. Почему? Ну, во-первых, когда
тепе за тридцать и у тебя прибыльная работа и
отменное здоровье, после каждого утреннего
исчезновения очередной подружки, оставившей в
качестве прощального письма салфетку с отпечатком
помады, начинаешь подумывать о том, что неплохо бы
всегда иметь под рукой некую особу, которая не
улизнёт, пока ты спишь после трудов праведных, не
удосужившись пожарить тебе яичницу. Да и бардак
(неизменно художественный), оставляемый после себя
в моей квартире каждой из новых пассий, в минуты
повышенной раздражительности нередко действовал
мне на нервы.
Перспектива наличия постоянной партнёрши, с
которой не будешь в самый ответственный момент
терзаться мыслями о триппере, также вполне меня
устраивала. Горничная, кухарка и проститутка в
одном лице, причём с минимумом расходов. Я
оценивающе посмотрел на сухенькую фигурку, чёрные
ресницы и мозолистые ладошки Мэгги и пришёл к
выводу, что она идеально подходит на роль жены.
Вот только я сомневался, удастся ли мне пробудить
в ней первобытные инстинкты, но это не играло
большой роли - ведь я вовсе не собирался, вопреки
мрачным пророчествам моих друзей, остепеняться и
прекращать спать со всеми, кого захочу. Сама эта
мысль вызывала у меня приступы неудержимого смеха.
К моему немалому удивлению, родители Мэгги
пришли в полный восторг от моего предложения, что
, принимая во внимание мою репутацию нахала,
сноба, алкоголика и неисправимого бабника, было по
меньшей мере странно. Тогда в моей затуманенной
радужными перспективами ни к чему меня не
обязывающего, но весьма удобного брака мозг
закралось первое подозрение: неужто на малышку
Мэгги за все её неполные стародевические 29 лет
никто не позарился? Если так, решил я, то мне
вдвойне повезло: она будет боготворить меня уже за
то, что мой милосердный выбор пал на её рыжую
плоскогрудую особу. В том, что она ни словом не
заикнётся против моих похождений, я ни секунды ни
сомневался. Как впоследствии оказалось, я
ошибался. И очень жестоко.
* * *
Я - Роберт, она - Мэгги. У меня - бары,
выпивка, иногда - под настроение - экстези, и,
конечно, девочки. У неё - кастрюли, пылесос,
фартук в клетку и сериалы по пятницам. Я приходил
домой в пять утра, лапал её тощие телеса и, чаще
всего не ощутив и тени энтузиазма, поворачивался
на бок и засыпал. В такие дни в нашем доме билось
много посуды, рвалась обивка на мебели и
перегорала проводка, но тогда я не придавал этим
мелочам значения и уж тем более не задумывался об
их причине.
Так было два месяца со дня нашей свадьбы.
Ровно два месяца. А потом я её ударил.
Был понедельник, я опаздывал на важную
встречу, потому что Мэгги не разбудила меня
вовремя, а потом оказалось, что завтрак пригорел,
а потом она пролила мне на брюки кофе из
маленького бежевого кофейника с
шоколадно-коричневым узором на боковой стенке. И
тогда я её ударил.
Я бил не очень сильно, раскрытой ладонью, по
лицу, не вложив в удар и половины той ярости, что
бурлила во мне в ту минуту. Мэгги отлетела назад,
стукнулась затылком о подвесной ящик, осела на
пол. Кофейник вывалился из её руки, клетчатый
фартук усеяла россыпь тёмно-коричневых капель.
Одно пятно было больше остальных, и оно растеклось
в отвратительную густо-коричневую дыру, шершавую и
горячую.
Мэгги встала. На её щеке пылал широкий розовый
синяк, быстро набиравший яркий лиловый цвет. Я
стоял, широко расставив ноги и положив руку,
которой ударил её, на спинку стула. Я всё ещё
злился, особенно из-за того, что она так и не
подняла свои густые чёрные ресницы. Она никогда не
поднимала их - за всё время нашего знакомств я
ловил её взгляд лишь несколько раз, и временами
это просто выводило меня из себя. Но сегодня она
сделала исключение.
Ресницы Мэгги взмыли вверх, я увидел её
стальные глаза, и в меня полетел кофейник. То есть
сам полетел. Бежевый кофейник с
шоколадно-коричневым узором. За миг до того он
неуклюже лежал на полу, оперевшись на изогнутый
носик, и вдруг, нестройно звякнув, оторвался от
линолеума, взмыл в воздух и помчался на меня. Я
едва успел отскочить, и кофейник врезался в стену,
оставив на обоях огромное чёрное пятно, почти
точно такое же, как пятно на фартуке Мэгги.
Коричневые капли неторопливо потекли вниз.
Я взглянул на неё. А она - на меня. Её ледяные
глаза смотрели, не мигая, в мои, и в них не было
выражения.
Вообще никакого. Она стояла. Стиснув свои
жёсткие намозоленные руки на уровне таза, и
смотрела. Смотрела. И я смотрел. Что мне ещё
оставалось делать?
Вслед за кофейником из подвесного шкафа
вылетела тарелка - большая плоская тарелка для
индейки, с чуть-чуть побитым зеленоватым краешком.
Когда я видел эту тарелку в последний раз, она
была целая.
Она полетела в меня - не очень быстро, но
уверенно, с тугим свистом рассекая воздух и слегка
покачивая крутыми боками.
На этот раз я не уклонился, просто стоял,
замерев, и не сводил с неё глаз. Тарелка метила
мне в голову, но в последний момент внезапно
застыла и, повисев в воздухе перед моим лицом,
рухнула на пол. Раздался хруст, белую эмаль
молниеносно покрыла красновато-коричневая сетка
трещин. Один осколок обломился и, завалившись,
гулко стукнулся об пол.
Я смотрел на Мэгги. Мэгги смотрела на меня. Её
губы, сжатые в узкую извилистую полоску, стали
такого же цвета, как её глаза. Синяк на её щеке
продолжал багроветь.
- Не смей бить меня, Роберт, - сказала она. -
Никогда. Я больше никогда её не бил.
* * *
Я - Роберт, она - Мэгги. По сути, ничего не
изменилось. Разумеется, я стал осторожнее, но её
поведение не стало более агрессивным. Она
по-прежнему готовила жаркое, мыла сковородки и
смотрела сериалы, по-прежнему молчала, если я её
ни о чём не спрашивал, и по-прежнему прятала глаза
под всегда опущенными ресницами, но только я
теперь не испытывал особого желания в них
заглядывать. Впрочем, я не пал духом. Конечно,
мало приятного в том, что твоя жена обладает
телекинетическими способностями, но, если вести
себя соответственно, никакого вреда это не
принесёт. Теперь я понял причину, приведшую к
стародевичеству моей Мэгги и нездоровому
энтузиазму, с которым её родители, без сомнения,
знавшие о способностях дочери, вытолкали её из
дома. Более того, я был почти уверен, что на сухую
жёсткую ручку моей Мэгги находились претенденты,
но она неосторожно демонстрировала им свой дар до
того, как несчастные успевали произнести роковое
:Да. Что ж, мне не повезло. Но, повторяю, я не
отчаялся. Я стал с ней мягче и любезнее, даже
нежнее, но отказываться от баров и девок и не
думал. Всё это осталось - в меньшем количестве,
ноне в худшем качестве.
Однажды (после первоговзрыва, как я его про
себя называл, прошёл почти год) я позволил себе
непростительную расслабленность и привёл очередную
подружку домой. Я рассчитывал, что Мэгги в тот
вечер буде у родителей, но, как выяснилось,
ошибся.
Она вошла в спальню в самый, так сказать,
интересный момент. Нет, мы ещё ничего не делали,
но уже всерьёз собирались. Мэгги вошла и
посмотрела мне в глаза. На ней был тёмно-серый
костюм из жатой ткани и белая блузка в складку.
Рыжие волосы были заплетены в косу и заколоты на
затылке. Как всегда, полное отсутствие косметики.
Всё это ей совершенно не шло, и она это знала.
Мэгги посмотрела на мою хорошенькую полуголую
подружку, а потом снова на меня. И не проронила ни
слова.
Когда стоявшее в углу спальни кресло, скрипнув
ножками и качнувшись, взмыло в воздух, моя
подружка с визгом выскочила из постели и, пробежав
мимо неподвижно стоявшей на пороге Мэгги, пулей
вылетела из комнаты. Думается. Это было самое
разумное. Что она когда-либо делала. Я услышал.
Как торопливо шлёпают по лестнице её босые
ступни, потом шаги стали тише, приглушённые
ковровым покрытием в коридоре. Потом внизу
хлопнула дверь.
И тогда началось.
Кресло беззвучно промчалось мимо меня и с
грохотом врезалось в стену. Щепки, клочки ткани и
мелкие комки верблюжьей шерсти брызнули во все
стороны. Настольная лампа, не двинувшись с места,
разлетелась на сотни блестящих осколков. Платяной
шкаф задрожал, из него полетела одежда, тут же
разрываемая на куски по швам. Из рам повылетали
стёкла. Экран телевизора лопнул. От стен длинными
неровными лохмотьями оторвались обои.
Я не видел ничего этого. Перед моим взглядом
был лишь бурный стремительный водоворот красок и
форм, сбившийся в огромный душащий ком, метавшийся
во все стороны, как шаровая молния. Но зато я
слышал.
Потом всё прекратилось. Спальни больше не
было, от неё остались яркие, контрастно-красочные
руины С потолка на простыню тоненькой струйкой
сыпалась штукатурка.
Мэгги всё это время была так же неподвижна,
как и я. Но, в отличие от меня, не от шока, а от
сосредоточенности. Закончив, она перевела глаза на
меня. В них по-прежнему ничего не было. Только два
куска расплавленной стали с нефритовыми
вкраплениями.
- Мэгги... - начал я - и удивился тому, как
звучит мой голос. Вернее, не мой. Этот сдавленный,
судорожный, едва различимый хрип не может быть
моим голосом.
- Марджери, - перебила она. - Теперь, Берт, ты
будешь называть меня Марджери.
Больше она ничего не сказала. Мэгги была
немногословной, но Марджери была немногословной
вдвойне.
И вот тогда-то я понял.
* * *
Ветер усиливается. Меняет направление. К уже
почти привычной стойкой вони гниющих отбросов
примешивается отвратительный, яростно
растягивающий ноздри трупный смрад.
Должно быть, где-то в стороне валяется мёртвое
тельце крысы, сожравшей какую-то дрянь. Здесь
ничего нет. В этой части ничего нет. Господи, а
где же есть?! Делаю несколько шагов по мягкой
пружинистой почве, слепленной из гнилой бумаги.
Нога проваливается в какую-то яму. Нет, это не яма
- чёрная, гнилая кастрюля с выеденной ржавчиной
дырой. Ей, наверное, уже лет сорок. Нет, точно не
здесь.
Где же?
Мимо с воем проносится собака - тощая,
дряхлая, с редкими жёлтыми зубами и свалявшейся
клочками пегой шерстью. На её ребристом боку
висит, вцепившись зубами в дряблые мышцы, огромная
жирная крыса. По её тонким длинным зубам и
обтянутым рябой кожей рёбрам собаки быстро
струится шлейф жидкой чёрной крови.
Я не могу больше думать. Воспринимать - да,
возможно. И вспоминать - уже не целыми связными
картинами, сопровождаемыми умственными
комментариями, а обрывчатыми шаткими образами.
Воспринимать в памяти. И ощущать. Цвет, форму,
звуки, запахи, прикосновения. Но не думать.
Нет-нет.
Не... не сейчас. Потому что сейчас... меня
вырвет...
* * *
Я - Берт, она - Марджери.
- Дай мне твою чековую книжку, Берт.
Она накрасилась. Чтоб мне не сойти с этого
места, она накрасилась! На её тонких, плотно
сжатых губах тускло блестит розовый перламутр. На
веках, по линии ресниц - тонкие чёрные полоски.
Ресницы взмывают вверх.
- Ты слышал, что я сказала?
- Зачем тебе моя книжка, Марджери?
Губ нет; они исчезли друг в друге, слившись в
едином медленном сжимающем порыве. Тонкие ноздри
слегка затрепетали, словно пытаясь распознать
неуловимый аромат
- Что за идиотский вопрос? Мне нужны деньги.
- Для чего?
Сталь в радужках её глаз начинает плавиться.
Глухой мягкий стук: она барабанит подушечками
пальцев по столу.
- Мне нужно три тысячи, Берт. Немедленно. И не
всё ли тебе равно, зачем?
- Нет, не всё равно. Три тысячи - деньги
немалые. Ты прекрасно знаешь, что у нас сейчас не
самые лучшие времена, и я не могу швырять такие
суммы чёрт знает на что. Громкий, зычный хлопок. Я
повернул голову вправо, так резко, что свело мышцы
на шее. Это хлопнула форточка.
- Я когда-нибудь трогала тебя, Берт?
Тоненький, пронзительный звон бокалов для
коктейля в шкафу. Вкрадчивый осторожный стук ножки
стола об пол.
- Н-нет. Нет, Марджери.
- Я никогда тебя не трогала. Не хотела делать
тебе больно.
И сейчас не хочу. Но, видимо, придётся. Вдруг
стало легко - неестественно легко и свободно. Все
мышцы ног и таза одновременно расслабились - под
ними больше нет опоры. Я посмотрел вниз, на
пятнистый линолеум под моими подошвами, парящими
над полом. Желудок, казалось, подскочил к горлу и
тут же со стуком и скрежетом рухнул обратно. Потом
меня понесло вперёд, прямо на обтянутую белыми
рельефными обоями стену. На стене висела картина,
репродукция известного натюрморта. Я ударился в
неё лицом и услышал хруст. Стекла? Костей? Красные
капли, стекающие по нарисованной ажурной скатерти.
Сгустки крови в выемке между стеклом и рамой. На
самой раме. На обоях.
Я снова ощутил под собой землю, но на этот раз
всем телом. Глаза не открыл, напротив, зажмурил
изо всех сил. Жгучая боль в переносице. Лёгкое
щекочущее движение тёплой влажной струйки по
носовой перегородке. Солёный вкус во рту. Очень
солёный и немного металлический. Приятный вкус.
Я не мог ей ответить, потому что мне казалось,
что мой рот до отказа заполнен кровью, и, если я
его открою, она выльется и затопит весь мир.
- Я возьму твою книжку? Хорошо?
Зачем она спрашивала?
Странно, только что тело было таким лёгким, а
теперь тяжёлое... Такое, такое, такое тяжёлое...
* * *
Я - Берт, она - Марджери.
Солнце палило так, будто в окна были вставлены
увеличительные стёкла. Марджери сидела в кресле, в
тени, и читала журнал. Похоже, с каждым днём она
красится всё больше. Но обилие косметики её не
портило. Алые губы. Скулы, чётко обозначенные
решительными мазками румян. Серебристо-серые тени
на опущенных веках. ТушьюМарджери не пользуется -
ей это ни к чему. Глаза по прежнему опущены, но
теперь лишь оттого, что журнал лежит на её
коленях. Она сменила причёску. Её волосы,
блестящие и сияющие в солнечном свете, крупными
локонами ложатся на плечи, лоб открыт. Он ровный и
гладкий. Спокойный.
Лёгкий сквозной ветерок из кухни холодил мне
затылок.
Солнце жгло.
- Марджери?
- Что? - она даже не подняла глаз.
- Чьи, чёрт побери, трусы валяются под нашей
кроватью?
Она неопределённо повела плечами, рассеянным
движением поправила локон. Перевернула страницу.
- Может, твои?
-Нет, не мои! Знаешь, Марджери, это уж
слишком! Ты ни черта в доме не делаешь, забираешь
у меня все деньги, командуешь мной, как хочешь,
чуть что, сразу швыряешь меня об стену, а сама
трахаешься с каким-то кретином в нашей спальне!
Так или нет, говори?!
Марджери задумчиво погладила кончик глянцевой
обложки журнала. Поуютнее поджала ноги. На ней
домашний халатик из мокрого шёлка цвета морской
волны за четыреста долларов.
Под тканью смутно угадывается выпуклость
груди. Груди, которая уже не кажется мне
непривлекательной, и мысль о том, что её ласкал
кто-то другой, сводит меня с ума.
Пятнышки перед глазами - красные, коричневые,
чёрные. Очень аккуратные. Руки медленно сжались в
кулаки, ногти впились в скользкие мокрые ладони.
- Так или нет?!
- Так, - коротко ответила Марджери и подняла
глаза. Как всегда, серые. Как всегда, ледяные. Как
всегда, сулящие беду. И как всегда, не способные
меня остановить.
- Ах ты, подлая грязная сука...
Она нахмурилась. Я ещё никогда не видел, как
она хмурится. Мышцы её лба напряглись, между
бровей пролегли две вертикальные морщинки. Очень
чёткие. Очень злые.
На этот раз не было летающих стульев
взрывающихся телевизоров. Моя Марджери становилась
изобретательной. Я уже решил, что сегодня ничего
не произойдёт, когда из двери вдруг вылетело
увеличительное стекло.
Солнце. Солнце жгло так, будто в него были
вставлены... Большое, толстое, выпуклое
увеличительное стекло в круглой металлической
оправе с продолговатой ручкой, инкрустированной
серебром.
- Жарко сегодня, - деревянный голос Марджери.
Она всегда говорит таким голосом во время взрывов.
Это звучит, как скрип старой проржавевшей
шарманки.
- Жарко. Жжёт.
Стекло летит ко мне. Неторопливо, плавно,
размеренно,явно не стремясь ударить. И где она его
взяла?..
- Что ты делаешь? Марджери. Что ты делаешь?
Лупа остановилась над моим плечом. Слегка
повернулась. Стальной ободок жарко сверкнул на
солнце. Яркий луч и ослепительная белая вспышка в
центре стекла. Жёлтые снопы рассеянного света.
Мокрый от пота ворот рубашки липнет к шее. Волосы
Марджери и отблескивающий на них солнечный свет.
Резкая, внезапная, адская боль в плече.
Тошнотворный запах палёной кожи.
Вскрикнув от боли и схватившись левой рукой за
плечо, я отпрянул, и линза переместилась за мной.
Солнечный луч обжёг пальцы. Под ладонью
чувствовались клочки сожжённой ткани и
омерзительно мягкие, уже налившиеся водой волдыри.
И боль. Как же больно.
- Марджери! Не надо!!!
Пальцы краснеют, кожа на них ссыхается,
съёживается. Я рефлекторно отдёрнул руку, и
бездушная жёлтая стрела вновь бесстрастно
вонзилась в обожжённую плоть. Я со стоном
отступил. Бесполезно.
Пристальные глаза Марджери с серебристыми
тенями на веках. Приоткрытые алые губы, а на них -
тихая, осторожная улыбка. Волдыри лопнули, по руке
быстро побежали горячие струйки, приклеившие ткань
к коже и окрасившие её в бледно-розовый цвет. Лупа
упала на пол, стукнув меня по ноге.
Звуков нет. Вижу - рваная пульсирующая рана, к
краям котороё присохли почерневшие края
обуглившейся ткани.
Марджери улыбалась и теребила поясок халата. Я
заставил себя посмотреть на неё и вдруг понял, что
она красивая. Очень красивая.
* *
Я - Берт, она - Марджери.
Рана на плече почти зажила. Чего нельзя
сказать о лиловых кровоподтёках по всему телу,
некоторые из которых уже желтеют, но всё ещё
болят. Ничего удивительного - им всего неделя.
Марджери избила меня стулом, заподозрив меня в
намерениях пойти в полицию. Глупости, конечно. Кто
мне поверит? А синяки - не доказательство. Им
можно найти множество объяснений. Сотни.
- Марджери?
- М-м?
Мы ужинали. Почти мирно. Но я так и не
научился верно истолковывать и вовремя понимать
предупреждения. В тот вечер я вбил себе в голову,
что должен знать.
- Ты ведь уже была замужем?
Она не подняла глаз. Её лоб, открытый и
спокойный. Посеребренные веки. Блестящие локоны на
плечах. Голые локти без малейших признаков мёртвой
кожи опираются на стол.
- Дважды. - Её голос звучит приглушённо и
немного невнятно из-за пережёвываемого в этот
момент салата. На стене тикают часы -
неестественно громко и торопливо.
Запах лука и жареного цыплёнка. Почему-то
трудно дышать.
- Где они, Марджери?
Она подняла ресницы и, кажется, засмеялась. А
может, и нет.
- Ты знаешь, где.
Конечно, конечно же знаю. Там, где рано или
поздно оказываются все, кто не сумел ужиться с
моей Марджери - на кладбище. А с ней ох как
непросто ужиться...
Сводящий с ума скип вилки об эмаль. Марджери
взяла стакан с соком, отпила, поставила на место -
негромкий короткий стук стеклянного дна о стол.
- Почему ты спросил?
- Что?..
- Почему ты спросил?
Лучше бы она вырвала мне язык. Ещё гораздо,
гораздо раньше. Так в самом деле было бы лучше. Её
взгляд снова на мне, тяжёлыё, серый и холодный,
как свинец. Пальцы барабанят по столу.
- Почему, Берт?
- Потому что понял... какая ты.
- Какая же? Она отложила вилку. Взгляд всё ещё
жжёт меня, почти как та памятная лупа.
- Ты любишь играть. Тебе это нравится. В самом
начале ты не такая, какой есть, и ты получаешь
удовольствие, заставляя меня постепенно, шаг за
шагом понимать. А в начале ты - Мэгги... Ох, лучше
б ты ею и осталась.
- Я слышу это не впервые.
Её пальцы перестали ритмично барабанить по
дереву, спокойно легли на стол. Марджери поёрзала
на стуле, закинула ногу на ногу. Её ступня
коснулась моей икры.
- Ты зря стал поколачивать меня, Берт. Не
стукни ты меня тогда, ничего бы не случилось.
- Неправда.
Её глаза стали щёлочками. Их цвет уже не
различить.
- Ты чем-то недоволен, Берт? Ну-ка, давай
начистоту. Тебе не нравится твоя жизнь? Жизнь со
мной?
- Такая - нет, Марджери.
- Какая - такая? Подумаешь, стукнула его
немного и обожгла чуть-чуть. Ну, ещё любовника
завела, забрала все деньги, не выпускаю из дома.
Но, Берт, ведь это такие мелочи! Тебе ведь всё
равно хорошо со мной, разве нет?
Ну ты и стерва, Мардж. Ну ты и стерва.
Хлопнуло дверь, из коридора подуло. Я
вздрогнул.
- Это снова ты? Ты?..
- Нет, Берт! Что за неврастения?! Это же
просто сквозняк.
- Хватит, Марджери. Я устал. Понимаешь? Устал.
Давай... давай просто прекратим всё это... Ладно?
Раз и навсегда. Можешь забрать всё. Всё. Но так
больше продолжаться не может. Я ухожу.
Скрип - долгий, тягучий, страшный. Только по
движению нижней челюсти Марджери я понял, что это
скрип её зубов.
- Ты устал? Вот как? Да ты ещё ничего не
видел. Ты дорогой, если хочешь знать, ещё ничего
не пережил. А уже ноешь об усталости и каком-то,
чёрт его возьми, уходе. Знаешь, что будет, если ты
уйдёшь? Конечно, знаешь, ведь ты же сам сказал,
что отдашь мне всё, что имеешь. А готов ли ты к
такой потере? Да и вообще, знаешь ли ты, что
значит терять?
Не знаю, как я пропустил момент, когда
открылся ящик в столе. Он должен был скрипнуть, но
не скрипнул. А может, я просто не услышал. Как бы
то ни было, нож висел перед моими глазами, и я
ничего не мог сделать. Вернее, это был даже не
нож, а тесак для резки мяса - с широким
прямоугольным лезвием и длинной ручной из чёрного
пластика. Тесак дрожал, и отблески света от лампы
скользили по лезвию.
- Я покажу тебе, - сказала Марджери.
Я не успел отдёрнуть руку, и рад, что не
успел. Ведь вполне вероятно, что тогда нож
опустился бы в другое место, гораздо более
уязвимое.
Тесак с размаху опустился на мою левую руку на
уровне кончика мизинца. Хруст ломающихся костей,
краткий треск разламывающегося под лезвием дерева,
брызги крови и костного мозга. И крик - гулкий,
истошный, наполненный. Мой.
Я вскочил. Грохот переворачивающегося стула.
Три ровных трубчатых обрубка, из которых
фонтанчиками хлещет кровь, а по бокам - два
конвульсивно дёргающихся целых и невредимых
пальца. И три подрагивающих коротких фаланги с
синеющими ногтями на залитом кровью столе. Кровь
течёт к тарелке, огибает её дно, как маленький
островок в алом море, и течёт дальше. Кто бы мог
подумать, что в трёх маленьких обрубках столько
крови. И столько боли. Я кричал.
Марджери улыбалась. На этот раз открыто и
радостно, что вызвало крохотные ямочки в уголках
её губ. Сегодня эти губы розмариновые.
- Ты никуда не уйдёшь, Бобби, - сказала она, и
ни один мускул на её белом лице не дрогнул. Вот
так я стал Бобби, а она... она никем не стала,
ведь и так всегда была Маргаритой.
* * *
Спина разгибается, руки с трудом отрываются от
колен. В шее хрустнул позвонок. Отрыжка - громкая,
свободная, бесстыдная. После рвоты стало легче.
Уже не так спёрто дыхание, и в голове прояснилось.
Вытираю губы тыльной стороной ладони левой руки,
без брезгливости стряхиваю с нею остатки слюны.
Беглый случайный взгляд на три обрубка. В тот день
у меня поседели волосы. И хотя Маргарита и после
этого не раз и не два била, ломала, резала меня, и
мне бывало больнее, чем в тот день, больше никогда
мне не было так страшно. Наверняка она стремилась
именно к этому эффекту. И очень успешно его
достигла.
Впрочем, я не прав. Сегодня... сегодня мне
страшнее. Всё мокрое. Почему этот чёртов мусор
всегда мокрый? Я наклоняюсь, поясница снова ноет.
Я роюсь в чём-то густом, холодном и липком, как
гуляш. Что-то похожее было в том мусорном ведре. К
пальцу приклеилась зелёная яблочная кожура.
Щелчком сбрасываю её и со стоном выпрямляюсь. Не
здесь. Не было в том кульке такой кожуры.
Маргарита не ест зелёных яблок.
Снова крыса; снова шаловливо-злобный удар
скользким хвостом. Она словно насмехается надо
мной. Я её понимаю. Если бы я сейчас увидел себя
со стороны - грязного, взмыленного,
взлохмаченного, полуобезумившего от страха
тридцатипятилетнего старика, по колено увязшего в
мусоре и ковыряющегося в гнилье, - я бы тоже
засмеялся. Просто умер бы со смеху.
Так ли уж сильно я деградировал?.. Насколько
отличался от меня тот наглый самоуверенный
придурок Роберт, трахающийся со всеми подряд в
любое время дня и ночи и вдобавок крепко подсевший
на экстези? Да, есть одно существенное отличие -
он был счастлив, я же - нет, но на этом различия
кончаются. Мы оба жили на мусорной свалке... оба
чувствовали нестерпимый смрад - нам казалось, что
это воняет человеческая глупость, низость,
жадность, жестокость, эгоистичность, - и оба не
подозревали, что сами были его источником. Я
должен быть благодарен Маргарите за то, что она
помогла мне это понять. И я, кажется, и в самом
деле благодарен ей. Вот только если бы не вой
ветра... и не грязный след крысиного хвоста на
коже... и не запах... Сломанный игрушечный
грузовик. Мятая банка из-под Пепси.
Разбитый, с зазубренным изломом компакт- диск.
Совершенно новая женская блузка с маленькой
круглой дыркой, следами пороха и пятнами крови.
Съёжившийся выжатый тюбик клей.
Окоченевшее чучело кошки тигрового окраса. У
кошки нет хвоста.
Рубашка липнет к спине. Ветер.
* * *
Я - Бобби, она - Маргарита.
Она стояла возле зеркала и была прекрасна.
Вечернее платье из серебристой ткани под змеиную
кожу плотно облегала её точёную, совершенную
фигуру от подмышек до щиколоток. На прекрасных,
мягких, нежных руках перчатки по локоть из той же
ткани. Лаковые серебристо-серые туфли как
грациозное окончание длинных стройных ног. Каскад
золотисто-рыжих локонов но обнажённых плечах и
спине. И лицо в зеркале.
Она собирается на деловой приём, который
устраивает её любовник. Там будет множество
солидных людей, и она обязана выглядеть подобающе.
Играйте в космический баскетбол!
Биопанк – это особый раздел фантастической литературы и кинематогрофа, тематика которого очень популярна сегодня. читать »
07.12.2009 ФАНТАСТИЧЕСКИЙ СКАЗОЧНИК
Игорь Всеволодович Можейко, московский писатель-фантаст, родился 18 октября 1934 года. Доктор исторических наук Института Востоковедения публиковал свои фантастические рассказы под именем Кирилла Булычева читать »
Портал фэнтези
- крупнейший фэнтези-портал
Событие
Продлён прием работ на конкурс фантастических произведений Аэлита-2009!
Последний срок приёма произведений - 1 ноября 2009 года!!!
Книжная полка
Рэй Брэдбери: Из праха восставшие
Роман, писавшийся более полувека - с 1945 года до 2000-го - от одной символической даты до другой.
Роман, развившийся из рассказов "Апрельское колдовство", "Дядюшка Эйнар" и "Странница", на которых выросло не одно поколение советских, а потом и российских читателей. Роман, у истоков которого стоял знаменитый художник Чарли Аддамс - творец "Семейки Аддамсов".
И семейка Эллиотов, герои "Из праха восставших", ничуть не уступает Аддамсам. В предлагаемой вашему вниманию семейной хронике переплетаются истории графа Дракулы и египетской мумии, мыши, прошедшей полмира, и призрака "Восточного экспресса", четырех развоплощенных кузенов и Фивейского голоса…
