Каменный остров

  Момент гибели сохранился в памяти лучше всего: за мольбертом. Синица печально выстукивала хлебную малость за окном, разливалась тишина. Лаяли собаки. Внезапно ожили карандаши, россыпью покидая грубо сколоченную подставку. Качнулся пол, заголосило, заметалось, завопило этажом ниже. Перед смертью Иван успел заметить падение кряжистого дуба-великана да барак напротив, сложенный внутрь себя, точно спичечный коробок.
Тихо, холодно, темно. Будто сильная рука коснулась плеча и подняла с жесткого топчана. Толкнула вон из пещеры, к звездам и ясному прозрачному воздуху. Лес кругом был редок и угрюм. Толстобрюхие деревья радужно переливались в неспешной беседе, исподлобья оценивая пришельца. Иван зачерпнул суховатой земли и помял в руках. Земля была чужая, лес был чужой, воздух – и тот казался чужим. Луне Иван обрадовался, как лучшей знакомой на карнавале масок, но минутой позже улыбка сошла – следом поднималась вторая спутница: горбатая, оранжевая. Чужая.
Светало. Он ощупал на себе легкую одежду, поправил пояс и зашагал вперед, по невесть кем вытоптанной тропе.
Попадались чахлые грибы. Если тронуть – недовольно ворчали, а один укусил за палец. Иван отдернул руку и рассмеялся. В маленьком дружелюбном ручье он умылся, бросил в воду щепку и свернул вниз по течению. В ста шагах завиднелось чистое поле, усыпанное крупными серыми пятнами. Ускорив шаг, Иван едва не пропустил обычную рябинку. Следом – еще одну. Чуть дальше рябинник напрочь вытеснял брюхастый перелесок.
Иван раздвинул ярко-красные грозди. В центре вырубки, на высоком мраморном постаменте возвышалось изваяние, смутно напомнившее прошлое – художник, кисть и мольберт. Иван взглянул на свое отражение в ручье, а затем на скульптуру. Сомневаться не стоило: он. Иван подхватил сбежавшую кашу мыслишек. Ого, канонизирован при жизни? Или после смерти? Точнее, после смерти, но перед жизнью. Он зажмурился и размашисто ударил по щеке. Не помогло.
По выходе из леса перед ним легла степь, без краев и границ. Там и сям – призрачные валуны, дальние из которых казались песчинками. Ближняя глыбка - в добрую сотню человек высотой. Камень дышал, исходя теплом. Иван вскарабкался в углубление и задремал, безуспешно выискивая на небе знакомые рисунки созвездий.

- Что смотришь? – говорит Сизиф. – Давай помогай.
Камень валится с горы, угрожая смять и разрушить город.
- Я? – оглядывается Иван.
- Конечно. – говорит Сизиф. – Кроме нас, здесь никого.
Иван упирается плечом в жесткую твердь – выше, еще выше.

Проснулся он, едва каменная лежанка нагрелась солнцем. Степь была заполнена громадными валунами, копиями ночного убежища. Иван спрыгнул на землю и увидел веревочную лестницу, уходящую ввысь. Эхехей, обрадовался он и поплевал на руки.
Взмокнув с непривычки, он достиг вырубленной в скале площадки. Седоватый бородач в истрепанном рубище смерил его взглядом и продолжил раскладывать кисти и краски.
- Э… – не выдержал Иван. – Здравствуйте.
Старик только отмахнулся. Иван потряс его за ворот.
- Что нужно? – осведомился рисовальщик, не прерываясь.
Говорил он тяжело, словно колол языком орехи.
- Кто вы? Где я? Что происходит?
Старик вновь лишь повел рукой. Иван взялся за рубаху и повернул его к себе лицом.
- Ну?
- Вопросы, вопросы. – закатил глаза старик. – В средоточие ступай, чернь и отвечено будет.
- Средоточие?
Старик почти набрал воздуха для решительного ответа, как запахнул рот и хлопнулся оземь.
- Не гневайся! Не гневайся, мастер! – усердно выбивал он поклоны. – Не признал, прости!
- Да тихо ты!
Окрик не принес результата: завывая и кланяясь, старик отползал в угол.
- Тьфу гадость, где твое средоточие? – Иван уточнил. Седой едва указал рукой. На большее его не хватило, из глаз катились слезы, жалко обвис амулет на шее. Иван сплюнул и отправился туда, куда указала рука художника.
Днями он мерно вышагивал по степи. Удивлялся тому, что без еды и питья остается жив. Спал – на больших камнях, что делились накопленным за ночь теплом. На каждом нашел себе место живописец, скульптор, поэт. При виде Ивана обитатели пугались и теряли дар речи. Вскоре он выяснил, в чем дело. У него на шее болтался такой же каменный оберег, пробитый насквозь. Если его снять – люди переставали его бояться, но вместе со страхом теряли и внимание. Больше в степи не было никого. Ни зверья, ни растений. Смутно замаячила цель – впереди вырастал исполинский серый барельеф.
Однажды, по пробуждении, к нему явился ворон.
- Эге, живность. – весело приветствовал того Иван. – Поклевать чего небось хочешь? А нет у меня поклевать, сам исключительно святым духом питаюсь, еще не помер, извини. Ворон склонил голову.
- Ладушки. – поднялся Иван. – Пора мне.
- Дур-р-рак. – хрипло каркнул ворон. – Ррожденный ползать. Человече!
Иван часто заморгал от удивления.
- Кхы-кхы. – кашлянул ворон. – Забыл старрого друга?
- Э...
- Ну как же. – ворон подмигнул. – Того, что кррошками в обед потчевал, недоедал, от себя отррывал. Я добрра не забываю.
- То ж синица была… - растерялся Иван.
- Кар-р-рма, дур-р-рень! – раскатисто заявил ворон и нахохлился. – Слушать будешь или станем дальше препирраться?
- Буду. – присел Иван. – Рассказывай. Где. Кто. Сплю я или взаправду все?
- Влип ты, брратец. – начал ворон. – Прриговорен к посмерртию, как и я, грешный. Прриговор, к сожалению, бессрочный и обжалованию не подлежит. Обеспечил, так сказать, оживление твор-р-рческого духа рработами своими, искусством предвечным.
- Погоди. Это как – бессрочный? Какое еще оживление? Это что, чистилище?
- Чистилище – дуррилище. Обожди ты крруги считать, успеется. На земле мы. На ней, р-р-родимой. И не перебивай. О чем я?
- Посмертие. – подсказал Иван.
- Ну да, посмерртие без срока давности. Хрранить вечно. Что такого? Норрмальное дело, по нынешним врременам.
- Ах ты! По каким-таким нынешним?!
- Но-но! Руки не распускай. – ворон подпрыгнул. – Дай посчитаю. Сорок. Нет, сорок два. Тысячелетия, естественно, что зыркаешь? Четыре тыщи сюда, четыре туда. Норрмально. Прривыкнешь, все привыкают, знаешь ли, не барин, чай.
Смотри, скуксился.
Ворон дернул перо из хвоста и заявил:
- Кстати, счастливый новый мир прриветствует тебя.
- Счастливый? А люди, люди где?
- Чего? – переспросил ворон.
- Общество! Культура! Цивилизация!
- Искусством тут хоть заешься. – покрутил головой ворон. – А вот цивилизация и общество испарились за ненадобностью.
Иван только хмыкнул.
- Не веришь? – насмешничал ворон. – Обойди, обойди светлый мир. Штук триста посмертных все твое общество. На том камне – Леонардо, здесь Сандро. Малюют, старраются, обеспечивают стрражей долей прекрасного. За пайку. Тьху, глаза б не видали такого позорра остатков вашего племени. - Стражи? Потомки, что-ли? Искусство – для них? Ворон не просто засмеялся, от истерических приступов хохота он упал и невразумительно кудахтал.
- Насмешил! Насмешил!
- Балабол ты. – сказал Иван. – Форменный балабол.
- Слушай. – заявил ворон. – Стрражи это тебе не фунт изюма. Ты пока еще не повязан, но будь добр запомни – без ощущения счастья стрражи гибнут. А твоим искусство они полдничают. Так что давай твори. – шваркнул лапкой ворон в сторону барельефа. – Иди-иди, ошейничек быстро напялят. Думал, счастье оно для всех, даром? Не в коня коррм. Счастье – оно для всех рразумных, то бишь стражей, не чета вам дрревностью рода. А людишки нерразумны, логичны как максимум.
Птица выговорилась и умолка надолго.
- А ты здесь как? – первым нарушил молчание Иван.
- Да вот, вошел в мифы пррототипом. – смутился ворон.
- И?
- Плюс старрикан увековечил, будь он неладен. – изрек ворон и взлетел. – Хана, оживили.
- Эй – крикнул вслед Иван. – А статуя в лесу, почему с меня делана?
- Не обрращай внимания – вещал ворон с небес. – Там каждый творрческий кулик себя видит. Ты вот что запомни! Захочешь уйти из ррая, мне свистниии...
С этим черный ком исчез в облаках.
Степь оставалась бесстрастна, творцы на вершинах – глухи к распросам. Барельеф все сильнее манил Ивана. Ворон не являлся более. Иван оброс, щетина выцвела на солнце. Иногда ему случалось вздрогнуть, услышав неразборчивый гулкий шепот.
Иван предстал у громады, где узрел собственный лик. И камни заговорили голосом Средоточия. Иван упал на колени, так чудесны и странны были их голоса. Поведана ему была история родов, с давних времен, как бродили во льдах звери странные, вода заливала земную твердь, а каменные стражи были едва разумны, словно дети. Древняя каста училась, благо времени у них хватало. На земле уже властвовали ящеры, а стражи полнили бисером песочные часы. Сменялись века, эпохи, но горные хребты оставались теми же, отрешенными. И только на закате цивилизации обезъян, они осознали притягательную зависимость от культуры племени людей. Создание прекрасного, данное в чужих ощущениях – вот и все, что их интересовало. Разумным – счастье, творцам - награду. За сотни лет мысль, облеченная в плоть, извлекла творцов из прошлого. Горстку, ровно столько, чтобы черпать в достатке. Наслаждаться творчеством. Быть счастливыми. Жить.
Иван не смог отказать в помощи. Жалкий муравей среди титанов, он слышал голоса давно умерших, любой из которых теперь мог составить ему компанию. Друзья, любимые и учителя ждали его решения,.
Рядом – протяни руку – пустовал страж-хозяин.
Нужно было спешить.
Иван поклонился Средоточию и взял холсты.
Тело окутало приятное тепло, Хозяин заботился о нем.
С той поры он не спал. века забытые, исчезнувшие – к его услугам, все подвластно ему ночью. Рушились и возводились дворцы на песке. Для него звучали голоса небесных сфер. А днем Иван забирался на стража и писал маслом, до изнеможения.
Хозяин был доволен.
Брахма моргнул дважды.
И был ему сон.

Блазнится Ване девка молодая, ладная. Стоит противу, крутит в руках амулет его ошейный, хмурится.
- Недобрый камень у тебя. – говорит. – Хрусталь, да не тот. Темен твой хрусталь.
- Ты кто? – тихо спрашивает Иван.
- Малахитницей кличут. – улыбается она светленько напоследок. – Медной горы хозяйкой.

С рассветом Иван обнаружил, что кожаный ремешок перетерся. Оберег сорвался и лежал рядом.
По степи, сколько хватало взгляда, тянулись родные каменные шарашки. Хотелось немедленно вернуть оберег на место и встать в строй.
Страж молчал. Художник озорно дважды свистнул в небе и принялся ждать. Ночью Страж покрылся инеем. Иван окоченел, в желудке урчало – проголодаться тут случалось первый раз. Поутру на него свалился иссиня-черный куль.
- Отказался от хррустального дворрца? – поинтересовался ворон. – Глазам не веррю!
- Не трави душу. – стучал зубами Иван. – Веди отсюда, нет больше сил!
- Нашел тоже путеводителя по брредовому миру. – проворчал крылатый вестник – Уходить будем с мерртвого стража. - А что ж ты сам не вернулся?
- Не могу. – взъерошил перья ворон. – Один не могу, прроклятье! Только парой с человеком.
И ворон привел его к пыльному стражу, забытому и пустому. Мертвый страж –такого чуда Иван припомнить не смог.
- Мой старрикан здесь уходил. – шепнул ему ворон. – Эдгарр.
- Как?
- Шагнуть с верршины, и делов.
Иван поднялся наверх и вытянулся в полный рост. Рядами стояли Стражи. Рядами за ними – творцы. Десятый вал. Ах, какой сюжет пропадет, подумал вдруг Иван и засмеялся:
- Куда же мы попадем?
- Не знаю. Быть может, и никуда. Неважно, и какой дорогой идти. – сказал ворон. – Главное идти достаточно долго и никуда не сворачивать.
- Нужно прыгать? – Иван поежился.
- Стой! – вдруг опомнился ворон. – Забыл!
- Ну что еще?
- Neverrmore! Neverrmore!
Художник вытянул из кармана и швырнул бляшку прочь. На плечо ему сел Ворон. И они шагнули со скалы.
В огонь.
Яркий свет ткнулся в глаза Художнику.
Все остается на своих местах: и дуб-великан за оконной решеткой, и лай собак, и бараки.
- Глинный Иван?
- Я.
- Девятьсот пятого года, статья пятьдесят восемь – одиннадцать?
- Да.
- С вещами на выход.
Дома, дома, дома – бьется мысль.




Работы по теме: